|
|
|
||||||||||||
|
|||||||||||||
 |
|
|
Неудивительно, что снятие цензурных оков привело к появлению огромного числа словарей, посвященных различным видам «ненормативной» лексики и фразеологии, в том числе и скверноматерным выражениям. Отсутствие таких изданий ощущалось как очевидная лакуна, которая, естественно, стала заполняться при первой же возможности. Не то чтобы таких словарей вовсе не существовало. На Западе издали целый ряд словарей русского мата, но, к сожалению, все они были выполнены на весьма низком уровне: содержали необъяснимые пропуски, давали неполную или даже недостоверную информацию о значении и особенностях употребления включенных в них выражений. Свободное российское книгоиздание и начало с репринта западных словарей, причем едва ли не чаще других переиздавался самый безграмотный - книга Флегона «За пределами русских словарей». Ее название не должно вводить в заблуждение: едва ли не большую часть книги составили извлечения из советских словарей (общих или специальных) - гинекологических терминов, слов, созвучных с какими-то обсценными выражениями, слов, по поводу которых автору приходила в голову какая-нибудь сальность, которую он тут же и сообщал под видом словарной статьи... Попросту говоря, в ней содержится все то, что при дурном воображении может вызвать непристойные ассоциации. Затем стали появляться и словари мата местного изготовления. Но и они по большей части представляли собою компиляцию различных источников. Издатели рассчитывали заработать на интересе публики к любой книге, которая в концентрированном виде содержит выражения, прежде считавшиеся не подходящими для печатного употребления, причем замаскированной под серьезный, чуть ли не академический жанр - словарь. Едва ли не единственным исключением оказался словарь Василия Буя «Русская заветная идиоматика», выполненный в соответствии с самыми высокими требованиями лингвистической науки. Почти одновременно с выходом непрофессионально составленных словарей русского мата стали появляться и язвительные рецензии на них, написанные московским филологом, фольклористом и лексикографом Алексеем Плуцером-Сарно. «Сделаны они совершенно безграмотно любителями и дилетантами, чтобы удовлетворить вполне естественную потребность напечатать «непечатное», употребить «непотребное». Это «лубочные» издания, рассчитанные на читателя, который вертит книжку в руках, тычет в неприличное слово пальцем и хихикает, читателя, который приравнивает включение непристойного слова в словарь к самому акту сквернословия, к его кодификации и забавляется, таким образом, освящением непристойного. Такие книги имеют более общего с порнографией, нежели с лексикографией». Не менее взыскателен был г-н Плуцер-Сарно и по отношению к другим «нестандартным» словарям, например, ко всем словарям воровского, или «блатного», жаргона (арго): «Лингвистический аппарат в словарях арго отсутствует, значения не определяются. Это просто безграмотные списки слов неизвестного происхождения». В статье «Словарь и словарная статья как жанр словесности» он высказывает предположение, что многие издания, которые называются «словарями», в действительности должны проходить по разряду изящной словесности. В самом деле, никто ведь не будет критиковать «Хазарский словарь» Павича за его несоответствие научным принципам построения словаря. Автор предлагает так же относиться к целому ряду словарей, скажем, к «Толковому словарю...» Даля или к «Русскому словарю языкового расширения» Солженицына - как к художественным произведениям. Поэтому, дав, по своему обыкновению, беспощадную критику словаря Даля (резюме: «Словарь Даля - это безграмотная и давно устаревшая книга»), г-н Плуцер-Сарно замечает: «Но секрет популярности словаря Даля именно в том, что он и не является словарем. Это текст в значительной степени художественный, это уникальные записки русского писателя, это словарная записная книжка, дневник словесника... Восприятие же этой блестящей книги исключительно как научного словаря - одно из недоразумений, спровоцированное самим автором. В этом смысле словарь В. И. Даля можно рассматривать как одну из самых удачных мистификаций русской культуры». Более того, автор полагает, что раскритикованные им словари «ненормативной лексики» также могут рассматриваться как некоторый жанр словесности, но уже массовой развлекательной литературы - тогда и претензий к ним не будет. Лексикографическая взыскательность г-на Плуцера-Сарно заставляла с нетерпением ждать появления его «Материалов к словарю русского мата» (А. Плуцер-Сарно. Большой словарь мата. Том первый. СПб.: Лимбус Пресс, 2001). Вышедший из печати первый том «Материалов...» производит впечатление основательности: он целиком посвящен одному-единственному крайне немногосложному русскому слову, так что можно сразу предположить, сколь подробно и всесторонне будут описываться различные значения, «оттенки значения» и типы употребления этого слова, его сочетаемость, устойчивые выражения, в которые оно входит. Впечатление усиливается, когда мы знакомимся с благодарностями, предваряющими издание. Автор благодарит видных филологов, знакомившихся с фрагментами «Материалов...» (так что можно предположить, что его работа была ими апробирована, и, таким образом, словарь подкрепляется и их авторитетом). Далее идут две вступительные статьи, написанные докторами филологических наук В. П. Рудневым (о «феноменологии, антропологии, метафизике, прагмасемантике» интересующего нас слова) и А. Д. Дуличенко («Язык и тело»). Кроме того, автор включил в словарь собственное эссе «Матерный словарь как феномен русской культуры» и заметку о том, как понимать слово «мат». Но все эти части словаря кажутся необязательными, куда более полезной была бы краткая инструкция «Как пользоваться словарем». А ее-то мы и не находим и, обращаясь к основной части словаря, приходим в недоумение. Главная часть называется «Значения, подзначения, оттенки значений, оттенки употребления». Остается загадкой, какой смысл вкладывается в эту четырехступенчатую иерархию: автор лишь сообщает, что использует ее «ради эксперимента» и что она «позволяет ввести более сложную пространственную иерархию соотношения различных семантических пунктов между собой». При этом трудно понять и то, как автор выделяет разные оттенки употребления. Например, если учительница вызывает Иванова к доске, а он говорит ей: «Пошла бы ты...», он использует «оттенок употребления» данного выражения, обозначенный как 6.0.0.1 («Употр. для категорического нежелания выполнять чьи-л. требования»), а если послать кого-л. по тому же адресу в ответ на просьбу не ругаться матом, это уже будет другой «оттенок» - 6.0.0.2 («Употр. для категорического нежелания выполнять чьи-л. советы»). Если же к человеку обратились с предложением что-то сделать, а он в ответ «послал» предлагающего, то мы имеем дело с «оттенком» 6.0.0.4 («Употр. для выражения отсутствия желания делать что-л. предлагаемое собеседником»). А самый первый «оттенок употребления» слова, которому посвящен словарь, толкуется следующим образом: Расположенная посередине передней поверхности тела (над выступающей округлостью, содержащей семенные железы) часть тела человека, воспринимаемая как отдельный орган, выступающий из тела наружу, состоящий из части, имеющей продолговатую цилиндроподобную форму, и ее окончания, имеющего форму конусоподобного утолщения, выполняющий множество различных функций <как физиологических, так и культурных, в том числе в процессе сексуальных контактов> и имеющий на конце отверстие, служащее для вывода из тела сложных по составу биологических жидкостей, в том числе и семенной жидкости в составе смеси веществ, <выделяемых во время эякуляции>. Мы видим изощренную игру шрифтов, по-видимому, призванную разграничить разные части толкования. Но как интерпретировать эти шрифты? Опять загадка. Конечно, можно возразить, что это еще не словарь, а «материалы к словарю», «база данных», предназначенная специалистам-лексикографам. Но боюсь, в недоумении останутся и они. И это недоумение только усилится, если обратиться к грамматической справке, предваряющей описание значений. Выясняется, что в целом ряде случаев автор ошибочно определяет падеж интересующего его слова. Так, в контексте нашел я ..., взял я ... используется не родительный, как полагает г-н Плуцер-Сарно, а винительный падеж (лишь по форме совпадающий с родительным); в контексте за ним по пятам ходят ... не винительный множественного, а именительный; в контексте в рот те сто ..., полмиллиона ... не винительный множественного, а родительный множественного. Конечно, слово, о котором идет речь, для грамматического разбора в школе не предлагается, поскольку такой разбор не имел бы воспитательного значения. Но если руководствоваться школьными критериями, за грамматический разбор существительного автор должен был бы получить двойку.
Подобные ошибки настолько удивляют, что задумываешься: а не является ли произведение г-на Плуцера-Сарно мистификацией, произведением словесности эпохи постмодерна, только замаскированным под словарь? Но при этом в книге действительно содержится много материала, чрезвычайно ценного для специалистов (автор пишет, что собирал базу данных с 1978 года), а неискушенный читатель не раз подивится изощренности данных в словаре описаний значений. Что бы это могло быть: «Предполагая доставить себе и/или партнерам приятные ощущения, регулярно совершать сексуальные контакты посредством различных движений тела, заключающиеся в многократных соприкосновениях с какими-л. полостями или с частями поверхности тел партнеров различных наружных частей тела данного мужчины и прежде всего части тела цилиндроподобной формы с конусоподобным окончанием, расположенной посередине передней поверхности тела и находящейся в выпрямленном, увеличенном в объеме и отверделом состоянии»? А это Плуцер-Сарно так толкует первый «оттенок употребления» устойчивого выражения ...груши околачивать.
|
|||||||||||||
