|
|
|
||||||||||||
|
|||||||||||||
 |
|
|
Всякая реформа в современной России начинается (а часто и заканчивается) криком об окончательном разрушении чего-то, составляющего предмет нашей национальной гордости. Не стала исключением и попытка реформы Российской академии наук и подведомственных ей институтов. Обнародование документа с косноязычным названием «Концепция участия Российской Федерации в управлении государственными организациями, осуществляющими деятельность в сфере науки» вызвало бурю страстей. Почтенные академики, в том числе и члены Президиума РАН, требовали принятия самых решительных мер против реализации концепции, а эксперт Государственной думы Владимир Бабкин публично назвал ее «бредом в лучшем случае» и «планом завершающего этапа уничтожения научно-технического комплекса страны». Профсоюз работников РАН, не удовлетворившись резкими заявлениями, провел 20 октября акцию протеста. Главное, что напугало уважаемое сообщество, – перспектива сокращения государственных научных организаций федерального подчинения. Согласно концепции, сегодня таковых насчитывается 2243, в том числе институтов РАН – 454. Первоначальная редакция концепции предполагала, что к 2008 году их останется 400–700 и только 100–200 из них будут собственно исследовательские центры. Остальные должны превратиться в организации «инфраструктурной компоненты» – инновационные центры, технопарки, центры коллективного пользования научным оборудованием и т.д. Понятно, что даже если все без исключения «новые» научные центры будут созданы на базе институтов РАН (а есть ведь и другие претенденты – те 58 государственных научных центров национального значения, которые в систему РАН не входят), число подведомственных учреждений сократится как минимум вдвое. Правда, сокращение числа институтов само по себе не предполагает, что «лишние» институты закроют, а их сотрудников выкинут на улицу. В то же время речь не идет и об укрупнении – концепция исходит из средней численности штата научного института в 250 человек и не рекомендует создавать институты-монстры. Большая часть концепции посвящена путям преобразования бюджетных научных учреждений в более автономные структуры, в том числе механизмам их разгосударствления. Однако и для членов академии, и для значительной части самих научных работников слово «приватизация» звучит чуть ли не страшнее, чем «ликвидация»: по их мнению, в этом случае институт достанется каким-нибудь делягам, которые всю науку оттуда выкинут, а помещения пустят под казино. Постоянно ожидая от государства каких-нибудь подлостей и воспринимая любые его действия как угрозу, наши ученые тем не менее не хотят и слышать об отделении от него.
КЛУБ «БЕССМЕРТНЫХ»Вообще говоря, задуманная реформа нацелена не столько на систему учреждений РАН, сколько на оборонку и, прежде всего, на многочисленные ФГУПы, которыми в 90-е обычно становились оборонные институты и НПО. Прошедшие годы показали, что эта юридическая форма позволяет предприятию игнорировать требования рынка, одновременно успешно уходя от контроля со стороны собственника-государства. Но так уж совпало, что именно в момент подготовки этого документа правительство и вновь созданное Министерство образования и науки дозрели до решимости что-то сделать и с Российской академией, которая с момента своего появления успешно отбивает все попытки государства хоть как-то ее реформировать. А реформировать РАН давно пора. Начать с того, что, будучи де-факто одним из федеральных ведомств, де-юре она остается «общественной организацией», клубом ученых. Формирование политики в области науки, определение приоритетов в фундаментальных исследованиях, распределение бюджетного финансирования и иных ресурсов, управление огромным имуществом – всем этим от имени государства занимается корпорация, не подотчетная никому, кроме самой себя. Как и почему так получилось – история особая (см. подверстку), но надо отметить, что ни одна национальная академия мира (по крайней мере, за пределами бывшего СССР) не имеет таких полномочий, как бы ни был высок ее авторитет в глазах государства и общества. Да и не стремится к ним. При этом если как клуб РАН действительно остается наиболее авторитетным национальным научным обществом, то как ведомство она выглядит убого даже на фоне остального российского госаппарата, мягко говоря, не отличающегося эффективностью. Доля административных расходов в общей структуре расходов учреждений РАН составляет ни с чем не сообразную цифру в 9,5% – вчетверо выше того, что считается обычным. И это никак не спишешь на «недостаточное финансирование науки», которым руководство академии обычно объясняет все свои беды, в том числе низкую результативность исследований последних лет. Статистики сроков прохождения документов, вероятности их потери, показателей исполнительской дисциплины и т.д. нет, но по впечатлениям людей, имевших опыт общения с разными ведомствами, аппарат РАН – один из самых бестолковых. Наконец, именно из Президиума РАН время от времени исходят удивительные документы, вроде анекдотического распоряжения «О плане мероприятий РАН по воспрепятствованию нанесения ущерба Российской Федерации», где сделана попытка восстановить советские нормы контроля за контактами отечественных ученых с иностранными коллегами. Конечно, сегодня тотальный «бдеж» уже никого не удивляет, но три с половиной года назад еще необязательно было бежать впереди паровоза.
ХОЗЯЙСТВУЮЩИЙ СУБЪЕКТВ последние годы сложилась и вовсе двусмысленная ситуация. С одной стороны, многие наиболее успешные российские ученые либо официально покинули страну, либо, сохраняя гражданство и рабочее место в своем институте, реально работают в основном за рубежом. С другой – почти все научные учреждения вынуждены ради дополнительного заработка заниматься «непрофильной деятельностью» (чаще всего сдачей помещений в аренду), причем определенный процент этих доходов отчисляется РАН. В результате все большую долю в деятельности аппарата академии и дирекций институтов занимает поддержание собственной инфраструктуры, причем не столько даже оборудования (которое необратимо устаревает и ветшает), сколько недвижимости и коммунальных сетей. Никто не спорит, что такое положение вынужденное и отражает чрезвычайность обстоятельств, в которых оказалась российская фундаментальная наука в начале 90-х. Но за полтора десятилетия чрезвычайная ситуация успела перерасти в хроническую и начинает сильно влиять на приоритеты работы. Грубо говоря, представьте себе директора института, в котором окончательно вышла из строя некая установка – уникальная, но давно выработавшая ресурс. Чтобы ее восстановить, нужны большие деньги. Скоро их точно не дадут, поэтому пока надо демонтировать мертвое железо и сдать помещение, чтобы даром не простаивало. Но работавшие на этой установке исследователи не будут ждать два года. Они будут искать возможности для работы в других местах, не исключено, что и в другой стране. Когда через два года встанет вопрос о деньгах, выяснится, что по этой тематике в институте некому работать. И директор, махнув рукой, продлит договор аренды... Примерно таким путем российская наука лишилась почти всего своего когда-то знаменитого флота: сначала у институтов не было денег на содержание кораблей, а потом на кораблях не осталось места для сотрудников институтов. Все согласны с тем, что это ненормально и что с этим надо что-то делать. Концепция видит выход в кооперации, технопарках, центрах коллективного пользования. Но это означает, что материальные активы и связанные с ними финансовые потоки уйдут из ведения РАН и институтов. А вот это наших «бессмертных» никак не устраивает: если Президиум РАН в чем и проявлял активность и последовательность, так это как раз в вопросе о контроле над источниками денег. Причем главной целью было не только увеличение финансирования самой академии, но и изоляция ученых от неподконтрольных ей финансовых источников. Примерами могут служить исключение институтов РАН из числа государственных научных центров (причем в самое скудное для российской науки время) или неоднократные попытки ограничить прямой доступ сотрудников академических учреждений к зарубежным грантам. Суммарный результат этих попыток, правда, ничтожен, но это опять-таки следствие качества академического менеджмента. Можно было бы ожидать, что академия предложит свой план выхода из ненормальной ситуации, не дожидаясь, пока ее реформируют извне. Однако до самого последнего времени все усилия РАН были направлены исключительно на консервацию нынешнего положения. «У них только два лозунга: «Руки прочь от РАН!» и «Даешь 4% бюджета на науку!» – говорит Борис Салтыков, министр науки в правительстве Гайдара. Так что вроде бы все логично и законно: государство-собственник пытается как-то оптимизировать свое научное хозяйство. Вопрос в том, чем оно при этом руководствуется. Уже по самой цифре «100–200 центров» можно догадаться, что определялась она из каких угодно соображений, только не из оценки потенциала существующих институтов. По неофициальным данным, получили ее так: взяли бюджет среднего научного института в средних странах ЕС, вроде Испании. Сделали скидку на то, что некоторые ресурсы у нас и по сей день в разы дешевле, чем в Европе. И на то, что получилось, поделили нынешние расходы федерального бюджета на науку. Мол, столько институтов европейского уровня мы можем нормально финансировать. Ладно, можно и так. Но кто и по каким критериям будет решать судьбу конкретных институтов? Если это будет делать сама академия, то никакой реформы просто не будет. Будет либо полная идиллия – все хорошие и всех надо сохранить, – либо коммунальная склока, в которой решающим окажется не научный потенциал учреждения, а то, с кем и против кого дружит его директор. И дело не в личных качествах академиков – никто не может быть судьей самому себе. Но более авторитетного экспертного сообщества в стране, как уже говорилось, нет. Борис Салтыков видит выход в широком привлечении иностранных экспертов и особенно нашей научной диаспоры, отлично знающей, кто тут чего стоит, но не связанной со здешними академическими кланами. Такая практика в мире широко распространена. Да вот беда – такой механизм совершенно не стыкуется ни с болезненным самомнением самой академической корпорации, ни со всем духом путинской России, с ее неприятием гласных соревновательных процедур и паранойей на тему «национальной безопасности». При мысли о том вое, который неизбежно поднимется при одном только обсуждении такой возможности («утечка важнейших секретов», «контроль над всеми нашими научными разработками», «целенаправленное выбивание российских конкурентов» и т.д.), уши вянут заранее. Впрочем, ситуация, похоже, уже перешла в стадию торга. На первый план вышла идея назначения президента РАН президентом РФ (отсутствующая в концепции и в общем-то противоречащая ей – это имело бы смысл делать как раз в случае закрепления за РАН ее нынешних ведомственных полномочий). Назначенное на середину ноября обсуждение концепции правительством отложено, а сам документ отправлен на доработку. Из него, по слухам, уже исчезла сакраментальная цифра «100–200 центров». Зато в руководстве РАН появился вице-президент по реструктуризации – академик Валерий Козлов. Похоже, что и эта реформа сведется к созданию очередного отростка «властной вертикали», некоторому перераспределению бюджетных средств и набору благих пожеланий. |
